Чехов, как иностранный

Кино-Театр.РУ

Рецензии на спектакли

Чехов, как иностранный

«Три сестры» Ваджи Муавада на Московском Международном театральном фестивале им. А.П. Чехова.

Почти ни одна статья о режиссере Ваджи Муаваде не обходится без упоминания об его происхождении. Говоря о спектакле «Три сестры», который режиссер привез в Москву на Чеховский фестиваль, без упоминания, о том, что он ливанец, бежавший в возрасте 8 лет вместе с родителями из охваченного войной Ливана в Париж, тоже не обойтись. Неуемное желание героев «Трех сестер» уехать из пошловатого провинциального города в полную надежд столицу напомнило Муаваду историю его собственной семьи. Правда, война вынудила их сделать то, на что не могут решиться чеховские герои. «Я не знаю других ливанских авторов, которые бы лучше описали Ливан, чем это сделал Чехов», - утверждает Муавад.
Московской публике Муавад известен не тем, что в 2007 он поставил в «Et Cetera» свою пьесу «Пожары», которая довольно быстро сошла с репертуара, а тем, что в прошлом году он составил официальную программу Авиньонского фестиваля. Происхождение режиссера сыграло не последнюю роль и в этом его назначении. «Чувствовалось, что Муавад – выходец из страны, охваченной многолетними вооруженными конфликтами, и реально знает, что такое война», – отметила тогда французская критика.
В Авиньоне три спектакля Муавада показывали методом погружения, буквально от заката и до рассвета. Эксперимент оказался не очень удачным, потому что физически этот марафон смогли выдержать совсем немногие. В Москве режиссер решил снова испытать публику. В душном не кондиционированном помещении Театра им. Пушкина в аномальную для Москвы жару трехчасовой спектакль показывали без антракта. Вместо антракта зрителей пытались развлекать интерактивными вставками, которые нагоняли тоску и лишний раз напоминали об утраченной возможности подышать и размять ноги.

На сцене атмосфера была не лучше, чем в зале. В усадьбе Прозоровых шел ремонт: стены зашпаклеваны под покраску, вдоль них стоят разноцветные банки, валяются кисти, валики и другие инструменты. Спектакль начинается тем, что на сцену выносят две двери. Маша (Мари Жиньяк) с Ириной (Анн-Мари Оливье) укладывают их на козлы и начинают шлифовать и шпаклевать. Эти двери так и останутся лежать на козлах. Изредка их будут использовать в качестве стола, с грохотом швырять на пол или прикрываться, как щитами. Но в дверные проемы их так и не вставят. Они не станут символами начала или конца пути, хотя бы потому, что нет здесь никаких свободных дверных проемов. Ближе к финалу появится еще одна такая же, белая, безликая дверь, но вопреки ожиданиям она будет связана не с Ольгой, а с Наташей. За этой дверью Наташа будет подслушивать разговоры сестер и, водрузив ее прямо посередине сцен, отвоевывать право на усадьбу. Впрочем, в конце спектакля сестры совершенно забудут о дверях и, вооружившись топориками, прорубят себе по светящемуся отверстию в стенах.

Доктор Чебутыкин (Жиль Шампань) во время действия не произносит почти ни слова, даже его знаменитое восклицание: «Тарабумбия, сижу на тумбе я», звучит лишь однажды, да и то в усеченном варианте. Зато он методично замазывает стены то желтой, то белой, то красной красками. Использование красок имеет свою логику: желтый и зеленый в ход идут в сцене именин Ирины (весна), белый – во втором действии (зима, тоска), красный – в сцене пожара, а черный - накануне трагического финала.
Нагромождение простых символов отнюдь не проясняет сути спектакля. Эти «Три сестры» сотканы из громких психозов, реже тихих истерик и всевозможных эстрадных номеров, которые должны понизить градус всеобщей истерии и развлечь изнывающего от жары или еще чего-то зрителя. Метафора ремонта довольно быстро перерастает в очень удобную для любого режиссера метафору сумасшедшего дома, где Чебутыкин – один из шизиков, малюющий на стенах только ему понятные узоры. Для пущей ясности Чебутыкин в конце спектакля выливает ведро с желтой краской себе на голову, Соленый (Линда Лаплант) перед дуэлью, на которой застрелит Тузенбаха, пачкает руки красной краской, а Наташа такими же красными руками хищно заляпывает белоснежную дверь, торчащую среди сцены в знак того, что «победила» всю эту нервную братию-аристократию.
Муавад смеется над нелепыми чеховскими персонажами, но, кажется, побаивается проникать в их совершенно безумный мир. Превратив их в психов, режиссер не рассказал нам ничего о «ливанских квебекцах», как собирался. А вот о русских в этом спектакле рассказывать и не планировалось: «Мы никогда не были в России, чтобы строить из себя ее знатоков», - говорит Муавад. Ну, и на том спасибо.


фотографии

Обсуждение

анонс