Случай «Чайки». Чехов вне контекста Чеховского фестиваля

Кино-Театр.РУ

Рецензии на спектакли

Случай «Чайки». Чехов вне контекста Чеховского фестиваля

О Чеховском фестивале, конечно же, рассуждать права не имею, по той простой причине, что не имел удовольствия посещать. Тем не менее, если судить о представленных сценических произведениях по восторженным отзывам более удачливых коллег, – все происходило ровно по тексту монолога Нины Заречной: «Львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы…» Были, правда, и невероятно полюбившиеся москвичам лошадки, без которых, сами понимаете, фестиваль просто не мог бы по праву носить гордое имя Чеховского…

Между тем именно в эти дни Международная Чеховская лаборатория, руководимая неутомимым и неисчерпаемым Виктором Гульченко, выпустила долгожданную «Чайку».

Странная внутренняя связь Гульченко с Чеховым, которая наблюдалась и в его предыдущих сценических работах, на этот раз ощутима еще более изощренной, почти неправдоподобной. Сейчас, в эпоху, которую – в плане театральной режиссуры – назову условно «после-эфросовской», есть два человека, чей слух к Чехову можно было бы назвать абсолютным. Один – это Юрий Погребничко, неподражаемый, единственный в своем роде создатель «авторского Чехова»: «версий на темы», при кажущейся отдаленности абсолютно с Чеховым совпадающих. Второй – Виктор Гульченко, прочитывающий неожиданные смыслы, нюансы, обертоны – в самом чеховском тексте, невероятно глубинно и подробно разгадывающий все то, что осталось у Чехова «за словами». Он точно знает, сколь Чехов грандиозен, глубок, бездонен – но, не менее того, сколь лукав, сколь обманчив, сколь «протеичен». В «Чайке» мне показалось, что Гульченко впервые позволил себе открытую концептуальность, точнее – более явную, более определенную и очевидную, что это прочитывалось в предыдущих его спектаклях. Ведь «Чайка» - это нескончаемый спор, вечная сценическая полемика: кто, условно говоря, тут «главнее»: старшие, уже состоявшиеся, - Тригорин и Аркадина, или «младшие», только начинающие свой путь – Нина и Треплев. Выбор режиссера на этот раз поражает своей определенностью: Аркадина. Она у него – героиня, она – первое лицо в этой истории, она – центр, к которому сходятся все нити, она – движитель сюжета, его режиссер и главная его актриса, его пружина – и, именно по этой причине, его самая трагическая жертва.
Наверное, подобному повороту немало способствовало появление в труппе Международной Чеховской лаборатории такой индивидуальности: сочетание необыкновенности типажной (не придуманной, не сочиненной, сыграть это невозможно!) – и необычайности большого актерского дара. Плюс ко всему – не по-актерски умна, даже аналитична. Будучи до мозга костей Актрисой, Ольга Остроумова-Гутшмидт Актрису в первую очередь и играет. Шикарна, обольстительна, пластична как змейка Клеопатры, привыкла к повелеванию, к тому, что при ней нет и не может быть иных премьеров… Но – повторяю, умна и утонченна, а оттого – невероятно уязвима, хрупкость ее «хрустального благополучия» ощутима физически, а за вызывающей самоуверенностью – дикий страх обычной стареющей женщины. Вроде бы – так все просто, и так все банально… Но! Когда, к примеру, играется знаменитая сцена с Тригориным, то именно там, где обычно звучит откровенное каботинское актерство, как кажется, никого не способное ввести в заблуждение, здесь – такая гамма, и такое многообразие, и такая многослойность и многоэтажность. Да, и обманывает, и обольщает – но, что намного интереснее: мы воочию понимаем, что, одновременно, эта шикарная, уверенная в себе женщина, - безумно беспомощна и трагически одинока. Что без Тригорина ей и самом деле – невозможно. Что – умрет. Женщина и Актриса здесь и являет перед нами, в двух метрах, где не обманешь и не сфальшивишь, - Женщину-Актрису. Победительную – и побеждаемую. Уже – побежденную. Знающую – про неизбежность, точнее – уже почти свершенность своего поражения.
Как ни странно, для Тригорина эта Аркадина оказывается – слишком Женщина и слишком Актриса. Не дотянуться. Роль Тригорина для Сергея Терещука - четвертая в чеховских спектаклях Гульченко, после Лопахина – Астрова—Вершинина. Неслучайно. Ощущение, что для Гульченко он то же, кем был для Эфроса Николай Волков: идеальный вариант для режиссера, не вступая на сцену, там присутствовать. Терещук – артист феноменальный и в не меньшей степени артист-сенсация, само его нахождение на сцене всегда невероятно интересно, ибо всегда интуитивно-непредсказуемо, неподражаемо-импровизационно.
Тригорин в начале – молчалив, меланхоличен, такое присутствие – отсутствие. Скользит взглядом – словно бы поверх происходящего. В разговоре с Ниной после спектакля – забавен, однако вновь равнодушен. Он и в следующей сцене с нею – равнодушен, весь поглощен своей рыбной ловлей, но – проходя мимо Нины, словно бы не видя ее, - зацепляется удочкой за ее шарф. И – попадается «на крючок». Звучит, быть может, слишком уж банально – да ведь ситуация-то именно такова. Потому что к этому моменту Нина уже все себе «сочинила» (либо – спланировала!), и пусть ее благоглупости вызывают у него дикое раздражение, - но тем не менее вынуждают очнуться. Монолог Тригорина, так как произносит его Терещук - абсолютный шедевр. Произносит – выплескивает, выкрикивает, выталкивает. Исторгает из себя. Потоком, водопадом, извержением – неостановимо, нежданно, невозможно… Каждое чеховское слово обретает у него такой подлинный, такой конкретный, такой трагический смысл… После этого – с ним можно делать все, что угодно: разговор с Аркадиной - еще попытка бунта, тут же на корню задавленного, потом – с Ниной, уже вовсе безвольный, словно жертва совершенного насилия…

Нину играют «в очередь» две актрисы. При несомненной общности режиссерского замысла, у каждой из них – своя правда: она есть и в большей определенности характера у Дарьи Терентьевой, но, в не меньшей степени, и в большей вариативности у Анастасии Зыковой. С обеими чудесными молодыми актрисами постоянные посетители Лаборатории давно и хорошо знакомы: Терентьева – Ирина в «Трех сестрах», Зыкова – там же Наташа, в «Дяде Ване» - Елена Андреевна.
Константин Гаврилович Треплев, которого играет «новичок» Александр Катин, - самый трудный для восприятия момент спектакля. Поскольку – самый непривычный, просто-таки еретически – непривычный. В том, что Гульченко до такой бескомпромиссно-абсолютной степени лишает этого персонажа даже минимальных проблесков обаяния, сказалась его сегодняшняя лютая нелюбовь к пустому фанфаронству дилетантов. В его представлении – небезосновательном! – это именно они «захватили первенство в искусстве», не имея к тому решительно никаких оснований. Ему – конечно же! – милее и роднее Аркадина, которая занята делом, в то время как ее сын - только брюзжанием и бессильной злобой. «Ему бы поступить на службу», - эти слова Аркадиной здесь очень слышны, в них – суть неприятия ею сына, претенциозного дилетанта, за которого ей и обидно, и стыдно, и горько, но и брезгливое презрение, особенно прочитывающееся, когда, раскрутив километры намотанных на его голове бинтов, убеждается в том, что – не стрелялся, что и это – претензия, для нее, привыкшей изображать – но на сцене – гадость, мерзость, жалкость. Впрочем, режиссер лишает его и выстрела в финале – он умрет не за сценой, «романтично», а здесь, прямо перед нами, перестанет жить, оттого что – бесполезен и пуст. Жестокое, безжалостное решение, которое я – как зритель, старающийся идти за логикой конкретного спектакля, – готов тем не менее принять.
Второй акт спектакля (четвертый акт пьесы) – трагедийно мистичен и многосмысленно загадочен, одновременно совершенно определенен. И если в финале в одной стороне сцены случится неживой Треплев, то, в другой, задолго до финала – сидящий на стуле неживой Сорин. Андрей Невраев (потрясающий гульченковский дядя Ваня!) поразительно умеет быть на сцене человеком, из которого, на наших глазах, постепенно, но неостановимо, – уходит жизнь. Словно открыли некий клапан – и, потихоньку, а затем все быстрее, быстрее, истекает некая жизнетворность… И, взамен вроде бы еще вот-вот, только что полного жизни, даже каких-то надежд, – страшная окаменелость. Не многоточие, не даже попытка многоточия, – точка. Точ-ка.
Неожиданен дуэт Маша-Медведенко. Неожиданен – с самого начала, с первой, знаменитой их сцены, с вопроса Медведенко: «Отчего вы всегда в черном?» и ответа Маши: «Это траур по моей жизни. Я несчастна». Все так и произносится, только Маша-то в прелестном светлом платье, и никакого в помине траура, и «я несчастна» Анастасия Сафронова произносит иронически, словно продолжая ту полулюбовную игру, которая у нее с Медведенко происходит. Конечно, она влюблена в Костю – точнее, в придуманный ею «образ Поэта», и во время его спектакля она, не отрываясь глядя на происходящее – безжалостно пародийное! - действие, будет шевелить губами, беззвучно проговаривая текст, который знает наизусть, явно лучше запинающейся подчас Нины. Но – умница большая, она, видимо, в какой-то момент поймет пустоту и эгоистичность Костиных претензий, в то время как рядом – такой чудесный и без памяти любящий ее учитель Медведенко. В роли учителя – Антон Бебин. С Сафроновой у них второй сценический дуэт, первый мы видели в «Трех сестрах», где они играли супругов Кулыгиных. Там был сюжет взрослый, оттого – драматический. Но уже там молодой (начинающий!) артист Бебин восхитил меня неподдельным уменьем играть рыцарство и благородство. В нем абсолютно сказалось отношение Чехова к своим героям «второго плана»: в то время как на «первом» – говоруны и мечтатели (хочется написать болтуны и пустозвоны!) – те, «на втором», непритязательны – быть может! – прозаичны – быть может! – но адекватны самим себе. Медведенко у Бебина – наивен, нелеп, недотепист и лопоух – но простодушие и чистота таковы, что не оценить и не полюбить их невозможно. Его с Машей чудесное воркование в последнем акте – не натужно-вынужденное, но абсолютно подлинное «семейное счастие». Этот смешной мальчик с глазами всеведающего пророка – подарок судьбы.
Знаменитая эфросовская «чувственная геометрия» сказалась в спектакле Гульченко и в выстроенном «геометризме» человеческих отношений. Четырехугольник Аркадина – Тригорин – Треплев – Нина. Дуэт Маша – Медведенко. Наконец – треугольник Дорн – Полина – Шамраев. Его, как правило, играют пустым произнесением написанных автором слов. То есть – не играют никак. Что – нелепо, поскольку в пьесе на самом-то деле написана каждодневно, у всех на глазах разворачивающаяся драма. Валерий Новиков, вполне имеющий внешность того, что называется «роскошный мужчина», любимец женщин и записной фат, - играет Дорна стареющим бонвиваном, ощущающим ровно то же, что и Аркадина: близость заката. Только, в отличие от нее, Дорн – не актер, оттого здесь все и проще и прозаичнее. Оттого – отчасти жалок, отчасти смешон, в его словах, обращенных к Сорину «Лечиться в шестьдесять лет… это, извините, легкомыслие», сквозит ни на секунду не оставляющая его память о том, что и ему самому не тридцать, а пятьдесят пять, и собственное ерническое фанфаронство ему первому – до невозможности очевидно. В последнем акте он входит с огромным кофром и букетом цветов. Кофр перегородит проход, всем придется его обходить, цветы – окажутся «запоздалыми». Точнее – сам он окажется «запоздалым». Поняв – тихо, безмолвно, с кофром и цветами – уходит. Предварительно удостоверившись, что его затихший пациент Сорин – мертв. Значит, следующая очередь – его…

Две исполнительницы Полины. Драма героини Вероники Патмалникс в том, что Дорн – ее последний шанс, оттого она его жалко любит и ненавидит. Драма героини Татьяны Смирновой в том – что шанс не последний, оттого – брезгливо презирает.
На все это борение чувств с олимпийски-богатырским равнодушием и флегмой человека, знающего цену себе и другим, взирает муж Полины Илья Афанасьевич Шамраев (Игорь Жуковский). Лицо «третьего плана»: не суетится и никуда не стремится, поскольку реально ощущает за собой силу и власть, и в этом, увы, не ошибается.
Гульченко мистически ощущает чеховские финалы. Всегда – как финалы. Как – дальше тишина. Как – разрушенный Дом и порушенная Жизнь. В «Чайке» он дает своей главной героине – грандиозную немую сцену. Дерзновенностью напомнившую мне лучший, быть может, спектакль Эфроса «Месяц в деревне». Разумеется, кто должен доигрывать драму жизни? – Женщина. Такая Женщина. У Эфроса – Такой Женщиной на протяжении четверти века была Ольга Яковлева. Иная Ольга в пространстве «Чайки» Виктора Гульченко с честью принимает вызов. Описывать – не буду. Потому что сказано: немая сцена…


фотографии

Обсуждение

анонс