ЭТНИКА – 2009

Кино-Театр.РУ

История театра

ЭТНИКА – 2009

В 2009 году IX международный фестиваль «Четыре элемента» не похож на все предыдущие эксперименты Анжеллы Голубевой, бессменного и энергичного арт-директора. Собственно, пора уже привыкнуть к тому, что без сюрпризов и совершенно невероятных зрелищ ни одно ее мероприятие не обходится.
Здесь, увы, сегодня нет театра Игоря Григурко из Петербурга: он «улетел, но обещал вернуться» – если вы помните этот классический слоган. Григурко задержали в Петербурге объективные причины. Арт-директор обещает на следующий год новые постановки режиссера, и мы видим отрывки из них в записи на экране. Спектакли театра Григурко даже на экране потрясают, что уж говорить о живых образах и тех жадных ожиданиях, которые мы оставляем до следующего октября. Именно тогда мы увидим новую постановку призера прошлогоднего фестиваля Михила Полякова «Страсть». На этот раз театр «ЧелоВЕК» представляет певица Людмила Глухова, лауреат «Золотой маски», и она действительно полномочный посол, потому что достойно заменяет труппу фантастически разнообразным репертуаром исполнения – от этно-джаза до танго Астора Пьяцоллы .
На этот раз в конкурсе преимущественно пластические миниатюры. Довольно странное впечатление производит мини-спектакль А.Гурвича «Валгалла» (Екатеринбург). Сам по себе этюд даже неплох и напоминает пантомимический номер оригинального жанра, но возникает вопрос: Валгалла-то тут причем? Понятие это имеет свою предысторию, свою символику, свою сверхзадачу и даже мифологические архетипы. Название «Валгалла» звучит претенциозно и ко многому обязывает. Это ведь многофункциональный символ германского самосознания и миропонимания. Валгалла – миф о фантастической стране павших воинов, пьющих по утрам молоко столь же мифической, «бездонной» козы, а потом ради утренней разминки сражающихся друг с другом насмерть с последующим заживлением ран и счастливым воскрешением в той же Валгалле (человека ведь нельзя убить больше, чем один раз). Вообще меня, как спеца по Третьему рейху и его пропаганде, потрясает такая мальчишеская тяга, ни в чем не разобравшись, бравировать символами германизма. Модно это, что ли? Назовите свою дочку Аннэнэрбе или уж сразу Шамбалой, и вас после этого начнут считать сверхчеловеком?
Какое отношение ко всему этому имеет показанная нам история, воссоздающая явно славянский менталитет? Трое мужчин в ватниках разыгрывают сцены с бревнами, вступая при этом в хорошо узнаваемые отношения – от жадности до взаимовыручки, от усталости и злости до рассудительности. В первый момент, когда видишь ватники и бревна, приходит на ум ассоциация с Солженицыным и лагерной темой. Потом начинаешь сомневаться: а может, это просто трое крестьян, занимающиеся повседневным трудом? В целом это достаточно продуманное и режиссерски выверенное и отрепетированное зрелище. В нем есть и символика, и умение графически передать замаскированную мысль. Однако… Если бы только название вызывало вопросы. Когда в середине миниатюры герои, побросав поленья, берутся за ножи, дальше логично видится экспрессивная сцена Макса Бекмана «Драка в трактире». Но нет. Драка будет потом – после большого количества сцен, в которых основная линия сюжета теряется. Создается впечатление, что эти сцены нужны только для демонстрации танцевальных элементов. Хочется напомнить, что краткость – сестра таланта. И добавить (это уже про название), что скромность в данном случае сестра знания, ибо пробрасывать мировые сюжеты просто ради эффекта – слишком большая роскошь, которую позволяет себе сегодня лишь юное поколение.
В процессе обмена мнениями была высказана версия, связанная с современным настойчивым обращением к мужскому и женскому началам по отдельности. Мужчины объединяются в общества боевых искусств, проводят дни на островах, куда женщинам доступ закрыт. У женщин тоже существовала традиция вакханок и девичников. Мужской вариант объединения на основе силового, природного начала и перекликается с темой «Валгаллы». Очень умное объяснение, однако спектакль все-таки ставится не для того, чтобы за режиссером все время ходил умный, образованный критик и все объяснял.
Такая версия отъединения полов логически тянет за собой две другие миниатюры, показанные в первый день фестиваля: «Зрелость» Д.Залесского из минского театра «D. O. Z. SK. I» и «Троеточие» Н.Ибрагимова из казанского Камерного балета. О втором спектакле-девичнике речь позже, а вот «Зрелость» с тремя пригожими молодцами действительно очень напоминает первый спектакль. Артисты из белорусского хореографического театра – превосходные танцоры, хорошие профессионалы, и танцуют они что-то вроде обряда инициации, причем вначале мужскую грузинскую песню, а потом, когда мимо проплывает женщина в национальном костюме, напоминающем болгарский, происходит переход к славянской тематике, что, очевидно, должно символизировать всеобщность этого явления. Утверждение мужского начала заметно даже в том, что возникшая женщина так и уплывает за сцену, как нечто постороннее, в действии не участвующее.
Миниатюра О.Скворцовой «В долине доли», поставленная в том же минском театре, демонстрирует, наоборот, женский танец, причем на таком же хорошем профессиональном уровне. Но при этом от просмотра работ белорусов возникал какой-то дух противоречия: артисты очень хороши, а спектакли, которые они танцевали в первый день, по мысли и глубине не выглядели оригинально и не побуждали к размышлениям.
Два следующих спектакля – это уже профессионально отточенные, доведенные до блеска работы. Опытный театр Ирины Афониной, которому исполнилось пятнадцать лет, представил непритязательный, но удивительно удачный спектакль-танец Р.Андрейкина «Все в сад!». Эту фразу мы привыкли воспринимать как идиому, однако здесь это и в самом деле сад – китайский садик с маленькими китайскими девочками, танцующими под мелодичный звон бубенчиков. И без всяких скидок на возраст артистов Афониной можно сказать, что они, в самом деле, хороши, красивы, акробатичны, профессиональны. И неважно, что это просто танец, а не сюжетное и проблемное зрелище. Важно все-таки качество исполнения зрелища, его уровень.

Второй из двух спектаклей-миниатюр – это уже не танец, а эффектная по степени выразительности трагедия. Разыгрывает ее дуэт из казанского камерного балета «Пантера». Угловатость движений, нарочитая некрасивость танца, неправильность тел – все это блестяще служит главной идее сценки «Плач», поставленной Н.Ибрагимовым: два простых человека потеряли ребенка, и постепенно сходят с ума. Они купают бревнышко, символизирующее трупик, пеленают его, а потом мечутся, совершая безумные движения, принимая немыслимые позы. Это апофеоз человеческого горя. И поставлена сцена невероятно убедительно, потому что было найдено превосходное пластическое решение – горе показано через нелепость и безобразие. Нелепая, дикая, безумная пластика вызывает больше сочувствия, чем трагически красивые позы, потому что она реалистична и узнаваема. Герои не претендуют на трагический ореол, они просто страдают. Их становится так жаль, как нам обычно жаль детей и животных, потому что они беззащитны и ни в чем не виноваты. Страдание разъединяет двоих, они не могут быть опорой друг другу, и это тоже вызывает живейшее желание вмешаться и помочь. Поражает точность постановщика, которому удалось найти единственно верное решение этого пластического этюда.
Вторая миниатюра балета «Пантера», названная «Троеточие», также интересна, потому что очень уж современна, и невероятно «читаема». Три юные девушки демонстрируют нам историю любви-дружбы на грани распространившихся в наше время нетрадиционных отношений. Здесь и ревность, и зависимость, и деспотизм, причем все это на фоне и при участии реквизита-символа – пластиковых бутылок с минералкой, ставших своего рода знаком поколения, его сегодняшней «соской» и предметом культа одновременно. Девушки то пьют из бутылок, то дерутся ими, то вдруг принимаются ритуально месить их ступнями, а бутылки все падают и падают с неба, никуда от них не денешься. И кажется, что сама жизнь, которую девушки себе устроили, душит их, как душат эти десятки падающих бутылок.
Внутриличностные отношения, выраженные в танце, представляют прекрасный материал для молодежного психолога, поскольку строятся по классическому образцу. Одна девушка пассивна, зависима и неинициативна: порой она даже напоминает куклу, и движения ее становятся деревянными. Вторая, напротив, агрессивна и склонна к интригам, она то мирит, то ссорит двух других и постоянно во все вмешивается. Третьей все это, в общем, ни к чему: она единственная из них обладает чертами нормальной деятельной личности, но вынуждена то тянуть на себе первую, то отбиваться от второй. В этой миниатюре наряду с типичностью, мы видим обреченность, бессмысленность таких отношений, лишающих человека воли, инициативы, собственной жизни. И здесь название «Троеточие» более чем уместно.

А после этого наступает кульминация первого дня, то есть один из тех самых сюрпризов, которые так любит Анжелла Голубева. Сюрпризом оказался световой спектакль режиссера С.Николишина «День Художника», созданный в Лаборатории Современного Театра Волгограда. Мне почему-то очень хочется покритиковать Николишина, чтобы потом восхититься его работой. Вот почему труппа называется «Лаборатория Современного Театра», когда на сцене нет ни одного актера? Скорее уж – Лаборатория Современного Искусства, ведь речь идет о Художнике и его живописи, решенной в манере светотехники и спецэффектов. Попытавшись по привычке разгадывать символы, я очень скоро от этого отказалась, потому что меня осенила вдруг догадка, что все эти картины из дыма, цветных облаков и теней, калейдоскопически меняющиеся под психоделическую музыку – это просто зрелище, не нуждающееся ни в каких объяснениях. Оно завораживает, как гипноз, и надо просто расслабиться и смотреть.
Но интереснее всего оказалась реакция публики: вот это действительно психологическое наблюдение. Как я и догадывалась, отдельные люди стали через пять минут вставать и выходить – сознательно, молча и стараясь не мешать остальным. Мне было интересно, сколько выйдет. Оказалось – ровно половина зала. И этого я ожидала, потому что это подтвердило мои эмпирические представления о том, что люди делятся на романтиков, способных воспринимать абстрактную красоту, и скептиков-прагматиков, которые не способны. Последние просто не видят смысла в красоте, будь это красота природы или красота искусства. Так зал и разделился – фифти-фифти, то есть вполне логично и предсказуемо.
Меня чистое зрелище вовсе не тяготило. Образы, возникавшие в результате этой живописи пятен, ассоциаций, рисунков на палитре, все время что-то напоминали – например, бурлящую реку зеленого цвета, красный восход, желтый, зловещий закат. Потом появлялась труба-воронка, напоминавшая спираль времени, а во второй части – тундра, черное небо, метель, поземка. Первую часть я озаглавила бы, наверное, «Река времен» или «Зеленая река». Вторую – «Вечность» или «Холод Севера», а третью – «Руки Художника», потому что в третьей части впервые появляется образ того, кто был за сценой – то силуэт, то две руки человека, вылепляющего новое пространство. Почему-то это напомнило мне образ воскрешенного Тома Вульфа в рассказе Брэдбери «О вечных скитаниях и о Земле». Может, напрасно я это. Может, я льщу режиссеру Николишину. Но почему-то мне хочется льстить. Наверное, Николишин не один такой. Возможно, где-то кто-то добивается даже большего от спецэффектов (в мире или у нас в стране), я не знаю. Но это не тот материал, который уместно сравнивать, критиковать, требовать большего: здесь просто нет таких категорий, как больше-меньше, лучше-хуже. То, что показал нам Николишин, это не навязанные образы чужих чувств и мыслей, а скорее – индикатор нашего подсознания.
****

Второй день ознаменовался еще одной миниатюрой минского режиссера и хореографа Д.Залесского «Зима»; спектаклем А.и Л.Багаутдиновых «О, дети Адама!» казанского театра танца «Дорога из города»; миниатюрой «Зов белых журавлей» Эльвиры Первовой из Самары и часовым действом «Азимут», поставленным Л.Севастьяновой в ташкентском театре движения «Лик».
«О, дети Адама!» это чисто танцевальные мотивы, в которых соединились мотивы любви, ревности, конкуренции, радости, общения. Молодые люди то выясняли свои отношения, разделялись на танцующие пары, то объединялись в хоровод, напоминающий весенние ритуалы, вроде встречи бога Ярило. В спектакле просматривались простота языческого начала и тема Адама и Евы.

Спектакль «Зов белых журавлей» был посвящен погибшим в разных войнах и казался более спорным. Здесь было много удачных находок, связанных с оригинально подобранным «снарядом» – несколькими столами-партами на железных ножках. Эти столы выполняли роль и преграды, за которую не прорваться, и окопа, и крыши дома, и пространственной границы между героями. Особенно удачным мне показался эпизод, в котором по разные стороны этого искусственно возведенного пространства оказались шестеро – трое мужчин и три женщины. Они стремились друг к другу, но преграда отталкивала, потом соединялись их руки и сердца, но тела граница оставляла по разные стороны.
Спорность спектакля, как мне представляется, заключалась, в первую очередь, в прологе и финале, когда молодые люди переодевались в наших современников и демонстрировали в танце счастливую повседневность. Из-за этих двух сцен спектакль напоминал что-то вроде принятых некогда «уроков мужества», проводимых в школах, или какого-то официально подготовленного военно-патриотического смотра. Ни в коей мере не стремясь упрекнуть самарцев в фальши и нарочитости, я, тем не менее, не могу не заметить, что, хотели они этого или нет, но их постановка несколько запоздала во времени, она осталась где-то в стилистике 70-х годов. Вероятно, таков был ракурс видения. При этом мы не можем не понимать, что отпускать критические замечания в область военно-патриотической темы – дело рискованное и почти самоубийственное: не принято у нас посягать на святое. Но в данном случае речь все-таки идет не о самой теме, а о спорности и архаичности ее стилевого решения.
Столь же спорным мне видится спектакль ташкентского театра «Лик», названный «Азимут». Этот спектакль ожидался еще до начала фестиваля как некое открытие, и, возможно, с точки зрения этнической тематики он действительно наиболее выдержан и целен. Однако рискну утверждать, что столь замедленное, затянутое и специфическое действие способно порадовать исключительно круг узких специалистов и отдельных любителей национального колорита. Хореографией это также трудно назвать, поскольку никакого танца или профессионального мастерства движения в спектакле не наблюдалось. Женщины в национальных костюмах делали круговые движения руками, мужчины глубокомысленно ходили по сцене. Некий мудрец – возможно, Абу Рейхан Бируни – сидел в углу сцены с книгой, а молодой помощник медленно и многозначительно подплывал к нему с гусиным пером, пока женщины в другом углу сцены весело сидели с национальным блюдом. Иногда сцена превращалась в узбекский базар, и тогда герои-торговцы принимались выкрикивать на ломаном русском языке – «Кислый молоко!» Но даже в этом виделась какая-то нарочитость, подделка под восточную экзотику. Едва ли не единственной отдушиной в этой вязкой постановке оказалась девочка с куклами марионетками, на ней остановился мой измученный глаз, и посетила в тот момент удивительная мысль: в этом показанном мне мире лучше вовсе не вырастать. Лучше навсегда остаться вот такой девочкой, играющей в кукольный театр, чем становиться взрослой женщиной и месить тесто на подносе, или бездумно смеяться и сыпать на него рис, или медленно ходить по сцене, делая круговые движения руками, или ритуально оплакивать сына. Какое ужасное и беспросветное существование. Впрочем, и мужское тут было не лучше. Оставалась только эта девочка, играющая в театр.

Для профессионального жюри стало неожиданностью удлинение этого спектакля на двадцать лишних минут, из-за которого он выглядел еще более перетянутым. В кулуарах ходило общее определение ташкентского выступления – «живые картины».

Я не специалист по этническим ритуалам. Но я и не хочу смотреть это как специалист. А как простой зритель XXI века, жаждущий зрелищ и зрелищности, жаждущий, наконец, нового и узнаваемого, оригинального и понятного, я не могу не признаться, что такой ритм, который демонстрируют ташкентцы, уже не может быть зрелищным, такая тема уже не может затронуть струны души или глубины подсознания. Не трогает. Не впечатляет.

Зато миниатюра «Зима», показанная минскими артистами, приятно удивила своей неожиданностью. Это и стало для меня тем единственным моментом радости, которым запомнился второй день фестиваля. Поначалу кажется странным, что Д.Залесский мог поставить две такие разные по стилю миниатюры, как «Зрелость» и «Зима». Как будто над ними работали разные люди. Первый этюд был вызывающе брутальным и несколько холодным, второй, напротив – теплым (вот такая ирония по отношению к названию). В первом этюде перед нами предстали «сверхчеловеки» во всей своей мужской красоте, силе и несокрушимости. Во втором герои казались сиротливыми, убогими, вызывающими сочувствие.
Три девочки-сиротки со смешными и нелепыми голубыми бантами на макушке зябко кутаются в плохонькие пальтишки, и это сразу навеивает стилистику Андерсена и всех рождественских рассказов. На этих «девочках со спичками» нет даже нормальной одежды: пальто накинуто прямо на нижнее белье – коротенькие белые рубашки. Девочки непластичны и угловаты, их члены сводит судорога, они принимают нечеловеческие позы, стараясь согреться. И на всем их пути им то и дело попадается странный молодой человек – то ли местный юродивый, то ли оживший Голлем. Он ходит с чайником или становится для девочек препятствием – когда вдруг хватает их за шиворот. Скульптурный эпизод, в котором парень подобно застывшей статуе держит за шиворот двух девочек, а третья взбирается по нему, стараясь забрать свое пальто у него из-под ног, хореографически очень изобретателен. Девочки, пытаясь отобрать у этого «атланта» свою одежду, совершают невероятные кульбиты вокруг его тела, а руки молодого человека обворачиваются вокруг его тела, но так и не отдают добычу. При этом символично, что молодой человек держит в зубах гроздь калины, как символ уходящей зимы и наступающей весны. Девочек спасает только приход тепла, которому они искренне радуются.

В этой миниатюре выигрывает именно то, что так присуще новому балету – мастерство движения в сочетании с его свободой, оригинальностью танцевального замысла. Здесь красивое и некрасивое, изящное и убогое соединяются ради одного реалистического сюжета, в котором для зрителя все понятно и неожиданно одновременно. И публика очень тепло приняла этот небольшой спектакль.
****

И еще мне все время не давал покоя один вопрос – и в первый и во второй день фестиваля. Насколько сегодня возможен и необходим грубый жанровый «микс»? Тем более, когда речь идет о двух стилистически несовместимых вещах – движении и слове, – приемлемых вместе только в рамках драмы.
В театре «Фюнамбюль», где играл мим Дебюро, за брошенное на сцене слово или даже междометие штрафовали. Мне никогда не приходилось видеть ни одного балета – будь он классика или модерн – со словами, ни одной пантомимы – с говорящим артистом. Мне даже претит дебютный фильм Романа Балаяна «Каштанка», снятый явно в стиле немого кино, но почему-то с двумя-тремя режущими ухо репликами.
И мне непонятно, почему авторам многих показанных нам номеров понадобилось вкладывать в уста героев отдельные слова или одну фразу, без которых смысл бы вовсе не пострадал. Почему, например, фразу «Мой дед говорил: режь всегда к животу и никогда пополам», несколько раз повторенную героями первого этюда и символизирующую, очевидно, собственническое начало, нельзя было вынести в заглавие (вместо «Валгалла»)? Почему девочкам из этюда «Троеточие» понадобилась считалка, которая буквально врезалась в удачно построенное молчаливое пространство движения? Или это такой постмодернизм? Но любой постмодернизм требует еще и многих других составляющих, а здесь их нет. Нам показывают не новые жанры, а хорошо известные – пластический балет, балет модерн, современный танец, пантомиму. Но как это ни называй, слова тут явно неуместны. Я могла бы за отсутствием слов и от переизбытка впечатлений начать вставлять в этот текст математические символы или знаки азбуки Морзе, но меня бы тогда никто не понял.
****

Результаты фестиваля оказались достаточно предсказуемы. Гран-при в этот раз не получил никто. Лауреатами стали «Зов белых журавлей» и «Троеточие». Первую миниатюру и профессиональное и зрительское жюри сочли наиболее понятной и цельной по исполнению. Очевидно, тут сыграл роль и безупречный выбор темы. «Троеточие», думается, оттеняло и дополняло «Зов белых журавлей» своей современностью, актуальностью, узнаваемостью.
Хочется еще раз вернуться к началу этого обзора и напомнить о колоссальной работе Анжеллы Голубевой, которая фактически в одиночку тянет на себе огромную тему международного этноса. Ей приходится решать не только творческие проблемы по отбору спектаклей, не только ездить по городам, но и заниматься социально-финансовыми вопросами, вопросами быта артистов. Она не собирается оставлять эту жизненно важную тему, хотя и испытывает трудности, совершенно непосильные для одного человека.


фотографии

Обсуждение

анонс